Гостиницы в центре Москвы

Дети Шаляпина в Нью-Йорке.

				
				
				
   Дети Шаляпина в Нью-Йорке.
   Вспоминали, как правило, о гастрономических пристрастиях
своего отца.
   Говорят, природа отдыхает на детях великих людей. Тридцать с
лишним лет назад в Нью-Йорке я общался с дочерью и сыном Федора
Ивановича Шаляпина и могу подтвердить: на Татьяне Федоровне,
торговавшей пельменями и икрой, природа и впрямь отдыхала, на
Борисе Федоровиче, имевшем дарование художника, в некотором роде
расслаблялась. Дети не могли стать таким же чудом, как отец,
которого можно с полным основанием назвать величайшим русским
певцом XX века, хотя дебютировал он еще в XIX веке, а от нашего
уходящего застал лишь первые его десятилетия, умерев в Париже в
1938 году в возрасте 65 лет.
   Шаляпин - чудо для каждого, кто способен откликнуться на тайну
красоты и гармонии. Чудо на то оно и чудо, что не поддается
объяснению. Будь тебе пятнадцать или семьдесят лет, шаляпинский
голос, русские народные песни в его исполнении входят в твое
подсознание, отворяя непостижимые иным способом глубины русской
души - и русской истории.
   Но у чуда были драмы и будни вне сцены, были дети, жизнь
которых так или иначе пронизывала великая слава отца. Татьяна
Федоровна рассказывала, к примеру, как брат ее, Федор Федорович,
живший в Италии, однажды поездом ехал в Советский Союз. В
вагоне-ресторане, шушукаясь между собой, не отрывая глаз,
смотрели на него девушки-официантки.
   - Очень вы походите на одного нашего артиста великого. Да ведь
вы, наверное, даже и не слыхали о нем.
   - А все-таки какой же это артист? - спросил итальянец.
   Девушки с гордостью и почтением:
   - Федор Иванович Шаляпин.
   - А я его сын.
   Ему не поверили. Пришлось показывать паспорт, хотя и
итальянский.
   Сам Шаляпин еще в 1918 году был первым удостоен звания
народного артиста. А в 1922 году покинул Советскую Россию, сочтя
условия жизни и творчества не подходящими для своего таланта и
мировой славы...
   И вот в 1963 году, уже через четверть века после того, как он
упокоился на знаменитом "русском" кладбище Сент-Женевьев де Буа
под Парижем, мне довелось повидать его дочь. Это случилось в
Нью-Йорке, на 92-й улице, между Лексингтон-авеню и Третьей авеню,
в небезопасной близости от негритянского Гарлема. Местом
знакомства была совсем маленькая лавчонка без витрины, на оконном
стекле которой полустершимися буквами значилось caviar -
зернистая икра.
   Татьяна Федоровна - немолодая, полная, в черном строгом платье
и с ниткой жемчуга на шее. Глаза серые и как бы выцветшие, нос
крупный, шаляпинский. Ее муж, Минас Николаевич Чернов, пожилой,
плотный, с круглым лицом и веками в жилочках, которые почти
закрывали глаза, называл Шаляпина папой, несмотря на то, что
женился на Татьяне лишь три года назад, когда великий певец давно
уже переместился на тот свет.
   Приближалось 90-летие Шаляпина, что, собственно, и было
поводом для нашего с корреспондентом ТАСС Геннадием Васильевым
визита.
   И дочь, и "посмертный" зять встретили нас приветливо, даже
трогательно, по-русски. Минас Николаевич, предложив кофе,
извинялся: "У нас, знаете, по-студенчески".
   Лавка представляла собой длинную узкую комнату, разделенную
деревянной перегородкой, за которой размещалось нечто вроде
склада, где мы и сидели. На полках вдоль стен помещались плоские
картонные ящики, сбоку на них было выведено чернилами по-русски:
"борщ без мяса", "икра красная", "шашлык".
   Торговали они и пельменями собственного производства, которые
Минас Николаевич доставал из холодильника в аккуратно завязанных
нейлоновых мешочках; мешочки эти теперь "пришли" и к нам.
   Покупатели - выходцы из России. Родину покинули, но
гастрономическим вкусам не изменили. Как не изменял им и сам
Шаляпин. До войны и во время войны Татьяна Федоровна жила в
Германии, письма отца погибли при пожаре от бомбежки. А в смутных
воспоминаниях об отце, в рассказах о многочисленных гастролях в
Америке преобладала именно гастрономическая тема.
   - Отец любил после концерта посидеть с друзьями в хорошем
ресторане, поговорить, повеселиться, а здесь этого не получалось.
   Шаляпин, по ее словам, восторгался американской техникой, а
также американскими сливками и молоком, но американским
искусством ужасался, хотя в Америке и произошел большой
"культуральный" прогресс.
   В отличие от своей сестры Борис Федорович хорошо прижился в
Америке, стал отличным художником-рисовальщиком, неплохо
зарабатывал, делая обложки для журнала "Тайм". И жил там, где
положено процветающему человеку - на южной кромке Центрального
парка, имея к тому же дом, как он выражался, "в деревне", в штате
Коннектикут. В манхеттенской квартире все стены были увешаны его
работами, превосходным показался мне портрет домработницы -
пожилой, застенчиво-мрачноватой женщины с примесью индейской и
негритянской крови.
   Борис Федорович был очень похож на отца, и с годами, как
говорили знавшие его люди, все больше и больше: подвижное лицо,
нос, брови, разрез глаз, волосы, спадающие на лоб. Вот тебе,
думал я, и итальяно-русская смесь - отец их всех в себя
"вылепил". Во всем у Бориса Федоровича сквозила артистическая
манера - от бабочки вместо галстука до умения подавать свой
голос. И русский был он насквозь, хоть и прожил сорок лет за
границей.
   Посели его в Москве - был бы похож на пожилого, хорошо
сохранившегося русского актера. И голос ему достался отличный, но
отец перешел дорогу - идти по его стопам было бы жалким
эпигонством. И любил, видно было, жуировать, покутить,
поволочиться.
   Талантливая порода русских людей. Татьяна Федоровна заметила,
что "папа" все делал талантливо: и веселился, и злился.
   Бориса Федоровича, как и ее, тоже заносило на воспоминания
гастро- номического порядка.
   - Отец возмущался американской кухней. Продукты хорошие, а
пока готовят, все испортят. Ходил по еврейским "деликатессен".
Евреи, выходцы из России, знали его больше, чем другие
американцы. Никак не мог привыкнуть к американскому соленому
маслу, а в "деликатессен" было и сладкое.
   - Долго отец здесь не жил, приезжал и уезжал. На сезон.
   - Помню его шутку: мы сегодня к ледям идем.
   Так Федор Иванович негодовал на американскую кухню, что один
раз, в 1921 году, отправляясь на гастроли за океан, взял с собой
собственного повара, Николая Хвостика. Тот жил с ним в отеле и
готовил ему обед. Еще до ре- волюции Николай подал прошение о
перемене фамилии с Хвостика на Хвостова, но пошли ему навстречу
лишь наполовину, сделав Хвостиковым. Шаляпин плыл в Америку с
Хвостиковым на пароходе. Повар ни слова не знал по-английски, а в
каждом рейсе, между тем, проводились учебные тревоги для
пассажиров, били в колокола, раздавали спасательные пояса. И вот
Шаляпин, зная об этом, лежит себе на кровати в каюте, отдыхает, и
врывается к нему до смерти перепуганный Хвостиков, а на нем
спасательный пояс.
   - Федор Иванович! Тонем! Собирайтесь скорее!
   А Шаляпин, чуть оторвав голову от подушки, невозмутимо роняет
своим басом.
   - Ничего мы не тонем.
   - Тонем, Федор Иванович! - панически настаивает Хвостиков.
   - А может, и не потонем, - отвечает ему Шаляпин.
   Борис Федорович рассказывал это с подъемом, с жестами,
вскакивая с кресла.
   Русский человек в Америке... Конечно, для него и вопроса не
стояло тогда, чтобы вернуться. Он вроде бы отлично прижился в
Америке, но вот он, зов крови и слава отца, о России говорил:
наша страна, наш народ, мы. И не только для нас, при нас. Он
собирался на Родину в очередной раз, но хотел, между прочим,
устроиться так, чтобы не платить 35 долларов (тогдашних, куда как
полновеснее нынешних) в день за положение интуриста - люкс с
машиной, не нужными ему переводчиком и гидом.
   - Пусть бы "Интурист" ввел две таксы, - говорил он, - одну для
миллионеров, а другую - для художников победнее.
   Недоволен был и тем, что сестру Ирину, единственную москвичку
из шаляпинских детей, не пускали в США, хотя он приглашал ее
погостить месяца на два-три. Она жила в Москве одна, без семьи и
родственников.
   Станислав КОНДРАШОВ, политический обозреватель газеты
"Известия".